Каталог статей
МЕНЮ САЙТА

АРХИВ
№ 10_46_2006 [0]
№ 11_47_2006 [0]
Мир всем. № 11/47, 2006 год
№ 12_48_2006 [0]
Мир всем. № 12/48, 2006 год
№ 01_49_2007 [0]
Мир всем. № 01/49, 2007 год
№ 02_50_2007 [0]
газета
№ 09_45_2006 [10]
Мир всем. № 09/45, 2006 год
№ 08_44_2006 [12]
Мир всем. № 08/44, 2006 год
№ 07_43_2006 [8]
Мир всем. № 07/43, 2006 год
№ 06_42_2006 [11]
Мир всем. № 06/42, 2006 год
№ 05_41_2006 [20]
Мир всем. № 05/41, 2006 год
№ 04_40_2006 [12]
Мир всем. № 04/40, 2006 год
№ 03_39_2006 [1]
Мир всем. № 03/39, 2006 год
№ 02_38_2006 [0]
Мир всем. № 02/38, 2006 год
№ 01_37_2006 [0]
Мир всем. № 01/37, 2006 год

ПОЛЕЗНЫЕ ССЫЛКИ


» Архив » № 07_43_2006
Святой доктор

«Я, кажется, уже неоднократно высказывал Вам свою мысль, что самый верный путь к счастию не в желании быть счастливым, а в том, чтобы делать других счастливыми. Для этого нужно внимать нуждам людей, заботиться о них, не бояться труда, помогая им советом и делом, словом, любить их, причем чем чаще проявлять эту любовь, тем сильнее она будет становиться, подобно тому как сила магнита сохраняется и увеличивается оттого, что он непрерывно находится в действии...»

Доктор ГААЗ

 
 Мы видели, какими способами старался Гааз осуществлять справедливое отношение к осужденному и проводить резкую грань между отбыванием наказания и напрасным отягощением и без того горькой участи виновного. Свято исполняя невзирая ни на что свой глубоко понимаемый нравственный долг, Федор Петрович мог бы приложить к своей деятельности прекрасную мысль, высказанную впоследствии Пастером: «Долг кончается там, где начинается невозможность».

 Но одного справедливого и человечного отношения к виновному было мало. Нужно было деятельное сострадание к несчастному, нужно было призрение больного. А несчастных было много... Первый вид несчастия составляла беспомощность в духовном и житейском отношении. Встречаясь почти ежедневно с практическим осуществлением наказания, Гааз со свойственною ему серьезною вдумчивостью не мог не сознать, что если, с одной стороны, отсутствие настоящего религиозно­нравственного развития нередко лишало человека, смущаемого преступным замыслом, могущественного оружия для борьбы с самим собою, то, с другой стороны, отсутствие такого же назидания для совершившего преступление отнимало почти всякое исправительное значение у наказания и оставляло арестанта на жертву тлетворному влиянию тюрьмы и этапного хождения. Это отсутствие являлось своего рода несчастием, к отвращению которого со стороны «казны» ничего не предпринималось, а со стороны Попечительного общества в первое время его существования предпринималось очень мало. В сущности, все сводилось лишь к чисто формальному отношению духовенства к арестантам, да и то лишь в больших центрах. Между тем тюремным комитетам в этом отношении представлялась благодарная задача. Она достигалась раздачею книг Священного Писания и духовно­нравственного содержания. Арестанты принимали их с жадностью, читали с любовью. Евангелие являлось для многих из них неразлучным спутником, утешителем и разрешителем душевных недоумений; оно было светлым лучом в том мраке отчаяния и озлобления, который грозил овладеть ими изнутри, который окружал их извне.

 Гааз принялся настойчиво заботиться о раздаче таких книг. В самом начале своей деятельности в качестве директора комитета он еще 5 февраля 1829 года выступил с заявлением о необходимости этой раздачи и о более широком применении случаев духовного напутствия арестованным. Он фактически взял все дело в свои руки и отдался заботе «о бедных, Бога ищущих и нуждающихся познакомиться с Богом», со всем пылом своей энергической натуры, ибо, как выражался он далее, «нужно видеть то усердие, с которым люди сии книги просят, ту радость, с которою они их получают, и то услаждение, с которым они их читают!..». Но деятельность его встречала двоякие внешние препятствия, не говоря уже о внутренних, тормозивших невидимо, но осязательно его труд в области непосредственного ознакомления несчастных и падших со словом «упокоения».

 Первое препятствие составлял недостаток средств комитета, значительная часть которых уходила на чисто хозяйственные нужды. Покупая на счет комитета исключительно Священное Писание, Гааз стал на собственные средства приобретать для раздачи книги духовного и нравоучительного содержания, а когда ни комитетских, ни личных сумм ввиду увеличившейся потребности в книгах стало не хватать, он вошел в официальные сношения с богатым петербургским купцом Арчибальдом Мерилизом. «В российском народе, писал он ему, прося помощи, есть пред всеми другими качествами блистательная добродетель милосердия, готовность и привычка с радостью помогать в изобилии ближнему во всем, в чем он нуждается, но одна отрасль благодеяния мала в обычае народном: сия недостаточная отрасль подаяния есть подаяние книгами Священного Писания и другими назидательными книгами». За официальным обращением последовал, как видно из подробных ответов Мерилиза, ряд частных писем, результатом которых была в течение двадцати с лишком лет присылка Гаазу «англинским негоциантом» книг, совершаемая, как он выразился в своем представлении комитету, «с удивительною, неоцененною щедростью» (с 1831 по 1846 год Мерилизом было до­став­ле­но разных книг на 30 тысяч рублей, в том числе одних азбук 54823 и Евангелий на разных языках 11030). Из представленной Гаазом комитету ведомости видно, что в первые пятнадцать лет существования комитета им роздано 71190 азбук церковных и гражданских, 8170 Святцев и Часословов, 20350 книг Священной истории, Катехизисов и других духовного содержания, 5479 Евангелий на церковно­славянском и русском языках, 1830 Евангелий на иностранных языках, 8551 Псалтирь на церковно­славянском и русском и 584 на иностранных и т. д.

Но одною раздачею книг не ограничивался Гааз. Ему хотелось снабдить каждого арестанта, идущего в путь, нравственным руководством, изложенным систематически и направленным на разные неприглядные стороны жизни той среды, которая в количественном отношении поставляет наибольшее число нарушителей закона. В 1841 году он издал на свой счет книжку, in oc­ta­vo, напечатанную на плотной бумаге и заключающую в довольно толстой папке 44 страницы, под заглавием: «А. Б. В. христианского благонравия. Об оставлении бранных и укоризненных слов и вообще неприличных насчет ближнего выражений, или О начатках любви к ближнему». Книжка, на­пе­чатан­ная в огромном количестве экземпляров, на­чи­нает­ся восемнадцатью текстами из Евангелия и посланий апостольских, проповедующими христианскую любовь, мир, телесную чистоту, кротость и прощение. Затем идет развитие этих текстов, подкрепляемое выписками из Священного Писания, из трактата «О любви Господней» святого Франциска де Саль и рядом нравоучительных рассказов, почерпнутых из истории и ежедневной жизни. В прочувствованных выражениях убеждает автор читателя не предаваться гневу, не злословить, не смеяться над несчас­тиями ближнего и не глумиться над его уродствами, а главное не лгать. Книжка, проникнутая чувством искренней любви к людям, чуждая громких фраз, изложенная вполне удобопонятно и просто, но без всякой искусственной подделки под народное понимание, высокомерие которой обыкновенно бывает равносильно незнанию народа, который берутся поучать, заключается, как общим выводом и вместе заветом, словами апостола в Послании к Фессалоникийцам (1 Фес 5. 14): «Умоляю вас, братия, вразумляйте беспорядочных, утешайте малодушных, поддерживайте слабых терпеливы будьте ко всем...»

 Эту книжку раздавал Гааз всем уходившим из Москвы по этапу. Чтобы книжечка не затерялась в пути и не стесняла арестанта, он «построил» для хранения ее особые сумочки, которые вешались владельцу книжечки на шнурке на грудь. И сумочки, и книжки он привозил с собою на этап и там наделял ими всех.

 Сроднившись с простым русским человеком, изведав его в скорбях и падениях, Гааз знал его хорошо. Он знал и про доверие его к печатному слову, и про суеверное, боязливое отношение его к слову писанному. «Где рука там и голова», говорит этот народ. Этим его свойством воспользовался Гааз. «А. Б. В. христианского благонравия» оканчивается следующими словами: «Итак, уповая на всемогущую помощь Божию, от души обещаюсь во всех моих отношениях к ближним памятовать, яко правило, наставление святого апостола Павла: «Братия! если и впадет человек в какое согрешение, исправляйте его в духе кротости, но смотрите и за собою, чтобы не впасть в искушение; носите бремена один другого и таким образом исполняйте закон Христов». В твердом намерении исполнять сии правила, то есть: 1) не употреблять бранных слов; 2) никого не осуждать; 3) не лгать и 4) соблюдать упомянутое наставление апостола,— для сильнейшего впечатления в душе своей... подписуюсь...» Затем следует чистая полустраница, на которой при раздаче книжек по просьбе Гааза умевшие писать ставили свою фамилию, а умевшие только читать ставили три креста, придавая этим всей книжке таинственный и выразительный характер какого­то договора, нарушать который становилось и грешно, и стыдно. Наивный способ, придуманный Гаазом для ограждения и от­вращения арестантов от дурных наклонностей, может вызвать улыбку по адресу великодушного чудака... Но она едва ли будет основательна. За оригинальностью его выдумки кроется трогательная вера в лучшие стороны человеческой природы и доверие к способности простого русско­го человека к нравственному возрож­дению.

 Осуществление этого доверия совершалось, однако, не без препятствий и пререканий. Далеко не все члены комитета сочувствовали Гаазу в этом отношении. В среде их, как видно из представления его от 19 ноября 1835 года, высказывались мысли о том, что чтение Евангелия простым человеком без постоянного руководительства, указания и авторитетного объяснения со стороны духовных особ может вызвать в нем наклонность к произвольным, односторонним и вредным толкованиям; что Евангелие, читаемое без всякого контроля, может быть орудием обоюдоострым; что книги Священного Писания должны выдаваться арестантам, во всяком случае, лишь по их просьбе, а не «навязываться» им и что, наконец, раздающий подобные книги должен действовать как врач, являющийся по приглашению больного, но не вторгающийся к нему без зова, и т. д. Наконец, некоторые высказывали (представление Гааза от 14 сентября 1845 года), что вообще раздача таких книг излишня, ибо не достигает цели, а самые книги попадают иногда в совершенно недостойные руки. Гааз опровергал эти соображения указанием на III пункт правил, преподанных обществу Попечительному о тюрьмах, обязывающий его «наставлять заключенных в правилах христианского благочестия и доброй нравственности, на оном основанной», и на XV пункт инструкции тюремному комитету, возлагавший на его попечение «снабжение арестантов книгами Священного Писания и другими духовного содержания». Он ссылался на свой собственный опыт, убедивший его, что и недостойные руки с благодарным умилением бережно развертывают «слово Божие», и приводил изречение Екклезиаста (11. 4) о том, что часто смотрящий на погоду не соберется никогда сеять и часто смотрящий на облака никогда не соберется жать, сравнивая этих «часто смотрящих» с теми, кто слишком много рассуждает о приличных случаях и надлежащих способах сеяния слова Божия, забывая в своей мнительности, что, по словам Спасителя, это слово сеется и на камне. Последние аргументы его не встретили, однако, сочувствия вице­президента комитета. «От людей мнительных и которые смотрят на погоду и на облака и от того не сеют и не жнут, писал митрополит Филарет, без сомнения, надобно отличать людей благоразумных и осторожных, которые не сеют во время морозной погоды и не жнут во время ненастной погоды; а Екклезиастово обличенье мнительности, без сомнения, не отвергает Христова правила об осторожности и об охранении святыни: «Не пометайте бисер ваших пред свиниями» (Мф 7. 6)» (письмо генерал­губернатору князю Щербатову 18 декабря 1845 года).

 Второго рода внешнее препятствие к осущест­вле­нию во всей полноте желания Гааза относительно книг состояло в фактическом недостатке книг Священного Писания. «Удивительно и страшно будет слышать комитету, писал он в 1845 году, что Нового Завета на славянском наречии, не говоря уже о Новом Завете на русском языке, продававшихся прежде по 2 рубля 50 копеек и по 4 рубля, ни за какие ныне деньги Мерилиз достать в Петербурге не может. То же самое предвидится в скором времени и в Москве». Поэтому он настойчиво просит ходатайства комитета о Высочайшем соизволении на напечатание необходимого числа книг Нового Завета на русском и славянском языках в Синодальной типографии на счет комитета. Поддержанная митрополитом Филаретом просьба Гааза была принята к исполнению комитетом 30 декабря 1845 года, но лишь 26 апреля 1847 года комитету сообщен указ Святейшего Синода о разрешении напечатать на свой счет в московской Синодальной типографии три завода Нового Завета на славянском языке. Таким образом, в распоряжении Гааза благодаря его настояниям снова оказалась книга, необходимая для бедных, Бога ищущих и нуждающихся познакомиться с Ним. По­видимому, вскоре и в Петербурге перестал ощущаться указанный Мерилизом недостаток, так как из письма его к Гаазу от 5 декабря 1851 года видно, что за последние годы им было доставлено в Москву снова значительное количество книг Нового Завета.

 Кроме духовного назидания, имевшего в виду будущее арестанта, последний часто и сильно нуждался в умиротворении смущенного духа и в религиозном утешении в настоящем. Чрез Москву шли в Сибирь в большом количестве инородцы и иноверцы. Гааз не только раздавал им книги, но, зная, что в течение долгого пути, да по большей части и на месте, они не встретят возможности услышать слова утешения от духовного лица своей веры и сказать пред ним слово покаяния, хлопотал о доставлении им этого утешения в Москве, иногда даже употребляя для этого стоившее ему стольких неприятностей оставление их в Москве при отправлении партий по этапу. В 1838 году он представлял комитету и настойчиво ходатайствовал пред гражданским губернатором об оставлении всех ссылаемых в Сибирь поляков на одну неделю в Москве для исповеди и святого причащения, «дабы они укрепились сердечно пред вступлением в новую для них жизнь».

 Смущало его и душевное состояние приговоренных к «торговой казни», то есть к наказанию плетьми, пред исполнением ее упадок их духа, их отчаяние и мрачное озлобление в ожидании предстоящего истязания опытною и тяжкою рукою палача. Он выписал в 1847 году на отдельных листках из Фомы Кемпийского («О подражании Христу», III, 29) молитву и дал ее нескольким арестантам, очень волновавшимся пред предстоящею торговою казнью. По замечанию директора комитета Фонвизина, чтение этой молитвы благотворно и успокоительно подействовало на трех из этих арестантов и Гааз тотчас же стал настаивать в комитете на том, чтобы эту молитву напечатать на особых листах для раздачи в губернском тюремном замке. Он встретил возражение со стороны митрополита Филарета. «Молитва эта, объяснял московский владыка, как записано в журналах комитета, есть изложение слов Христовых, читаемых в Евангелии от Иоанна (12. 28), но прилично ли молитву Спасителя пред крестным страданием приложить к преступнику пред наказанием его?» Впрочем, не отрицая, что «молитва сия могла оказать действие по вере и любви давшего ее, коего и надобно просить, чтобы он не прекращал своего христианского действования, и по действию послушания принявших ее, в чем также есть уже некоторая степень веры», Филарет предложил заменить предложенную Гаазом молитву вновь составленною молитвою заключенного в темнице, одобрив также и молитву Ефрема Сирина, что и было принято комитетом с признательностью к исполнению. Обе молитвы были напечатаны на 600 листах для раздачи в местах заключения, и добрая цель Гааза, который, конечно, не стоял безусловно за тот или другой текст молитв, была достигнута.

 Но не в одном непосредственном религиозном утешении нуждались заключенные и отправляемые в Сибирь. Они страдали и от отсутствия житейских утешений, а иногда и прямой материальной помощи. Тяжесть разлуки с родными и близкими или крайняя скупость свиданий с ними усугублялась для многих отсутствием всяких сведений с родины; на пороге отбытого наказания их встречала обыкновенно полная беспомощность, голодание и незнание, куда приклонить голову; лишение свободы делало нередких из них жертвами корысти своих насильственных сотоварищей или злоупотребления приставников; умирая, некоторые оставляли сирот, для которых прекращалось даже и мрачное гостеприимство тюрьмы; и, наконец, тот, кто попадал по признанной судебной ошибке в Сибирь, не имел обыкновенно средств выбраться оттуда. Во всех этих и им подобных случаях нужно было и своевременное утешение, и деятельная помощь. Тут­то и проявляло себя «святое беспокойство» Гааза. Журналы комитета переполнены указаниями на его многоразличные хлопоты в этом отношении. Так, в 1833 году он настаивает на ходатайстве в законодательном порядке о разрешении сестрам ссылаемых следовать за одинокими братьями; в 1835 году просит дозволить арестантам сверх установленных дней иметь свидание с родными в день Нового года и вообще пользуется всяким поводом, чтобы увеличить дни свиданий. Заходит, например, в комитете в 1839 году речь об итогах десятилетней его с основания деятельности, Гааз предлагает в ознаменование дня открытия комитета разрешить ежегодно в этот день свидания арестантам; по поводу дней рождения и кончины основателя Попечительного о тюрьмах общества Императора Александра I он предлагает ознаменовать их разрешением арестантам свиданий.

 Почти каждый журнал содержит в себе заявления Гааза о доставке в Сибирь писем и книг ссыльным, о пересылке им денег, о сообщении им разных сведений по их делам и ходатайствам. Все это требовало больших забот, хлопот и личных расходов. Чтобы доставить кому­нибудь вопиющему из Сибири справку о положении его просьбы или сведение о том, что делается с его семейством, нужно было подчас производить целые дознания, просить, дожидаться, платить. Нужно было тратить время и труд не только на добычу всего этого, но и на сообщение о результатах. Приходилось торопливою рукою смягчать подчас горькую действительность, не скрывая истины, на что Гааз был совершенно неспособен; приходилось писать слова ободрения, утешения и чуткою душою искать в чуждом языке слов, которые с наименьшей болью вонзались бы в исстрадавшееся сердце и разрушали давно лелеянные надежды. Одним словом, нужно было, по прекрасному выражению Мицкевича, «иметь сердце и смотреть в сердце». И все это надлежало делать среди множества других занятий между посещением больницы и этапа, острога и комитета, отписываясь и отсчитываясь от начальства и не упуская приходить на помощь к разным, как их называл Гааз, приватным несчастным лицам...

 Трудно перечислить все отдельные проявления этой деятельности утрированного филантропа. То он систематически, чрез известные сроки, требует от комитета денег (обыкновенно по 100 рублей) для помощи семействам арестантов и представляет в них отчет; то распределяет испрошенные им у г­жи Сенявиной тысячу рублей между нуждающимися арестантками; то берет на свое поручительство слабосильных ссылаемых и доставляет их на свой счет в места водворения (например, Прокофьева в 1841 году, Свинку в 1847 году); то пересылает им вещи и книги (например, посылает в 1840 году в Ялуторовск книги ссыльному Еремину и в 1844 году в Яркутск ссыльному Прохору Перину «Потерянный рай» Мильтона); то просит в 1851 году комитет ходатайствовать об обме­не ассигнаций старого образца, «всученных» кем­то обманом, по истечении срока обмена, арестанту Доморацкому, возвращаемому из Сибири на родину в Волынскую губернию; то деятельно содействует в 1843 году директору комитета Львову, человеку тоже сердечно служившему улучшению быта арестантов, в учреждении приюта для выходящих из тюрем; то вносит для раздачи освобождаемых из мест заключения собранные им у «благотворительных особ» 750 рублей серебром; то хлопочет о надзоре за воспитанием двух круглых сирот­девочек, отданных тюремным начальством по смерти их матери­арестантки какому­то поручику Сангушко; то сам доносит комитету, что убедил вдову купца Мануйлова взять на воспитание трехлетнего сына умершей арестантки, «не помнящей родства»; то настаивает на расследовании жалоб арестантов пересыльной тюрьмы на неполное возвращение им отобранных у них вещей; то, наконец, усомнясь в справедливости осуждения за поджог некоего шемахинского жителя Генерозова, просит комитет дать ему средства отправиться в Сибирь с семейством на поселение не по этапу и, получив отказ комитета, покупает ему на свой счет лошадь, а затем, когда невиновность Генерозова действительно открылась, высылает ему от одной благотворительной особы 200 рублей для возвращения из Сибири, и т. д. и т. д.

 Арестантов, приходивших в Москву, встречала и ободряла молва о тюремном докторе, который понимает их нужды и прислушивается к их скорбям; уходившие часто уносили о нем прочное и благодарное, надолго неизгладимое воспоминание. И кто знает! быть может, не менее сильно, чем раздаваемые им книги, действовала на них в далекой Сибири облагораживающим и умиротворяющим образом память о человеке, который так просто и вместе горячо осуществлял на деле то, что как идеал было начертано в этих книгах? Могло ли не утешать и не укреплять многих из этих злополучных, загнанных судьбою в пустыни и жалкие поселения Восточной Сибири со­зна­ние, что в далекой Москве, как сон промелькнувшей на их этапном пути, есть старик, который думает о их брате, скорбит и старается о нем. А старик действительно думал непрестанно...

 Покойный сенатор Виктор Антонович Арцимович рассказывал нам, что в числе молодых чиновников, сопровождавших ревизовавшего в 1851 году Западную Сибирь сенатора Анненкова, он проезжал чрез Москву и осматривал вместе с другими спутниками последнего местный тюремный замок. Ознакомить их с замком было поручено молодому еще и блестящему чиновнику особых поручений при генерал­губернаторе. При входе в одну из камер он объяснил идущим за ним по­французски, что в ней сидит человек, недавно осужденный за убийство из ревности, при весьма романтических условиях, молодой жены, изобличенной им в неверности, и, вызвав арестанта из строя вперед, предложил ему рассказать, как и за что он лишил жизни жену. Тот потупился, понурил голову, краска густо залила ему лицо, и, тяжело вздохнув, он начал сдавленным голосом свою историю. Но не успел он сказать и десяти слов, как от дверей камеры отделился стоявший в них старик с энергическим лицом, одетый скромно и бедно, в костюм начала столетия. Шагнув вперед, он гневно взглянул на чиновника, любезно старавшегося занять петербургских гостей, и резко сказал ему: «Как вам не совестно мучить этого несчастного такими вопросами и зачем этим господам знать о его семейной беде?» а затем, по­видимому даже не допуская возражений, повелительно крикнул рассказчику: «Не надо! не надо! не смей об этом говорить!..» Чиновник особых поручений сконфуженно улыбнулся, переглянулся со смотрителем и, презрительно пожав плечами, молча повел посетителей дальше. «Кто это?» спросил Арцимович смотрителя. «Это? Да разве вы не изволите знать? Это Федор Петрович. Федор Петрович, доктор Гааз!..» Когда чрез год Арцимович возвращался назад, то остановился, торопясь в Петербург, лишь на самый краткий срок в Москве. Вернувшись довольно поздно, далеко за полночь от знакомых, он уже ложился спать, когда к нему постучали и в отворенную слугою дверь вошел запыхавшийся от высокой лестницы Ф. П. Гааз. Быстро покончив с извинениями в том, что после целого дня поисков потревожил своим приходом так поздно, пришедший сел на край кровати удивленного Арцимовича, взял его за руку и, взглянув ему в глаза доверчивым взглядом, сказал: «Вы ведь видели их в разных местах ну как им там? Не очень ли им там тяжело? Ну что им там особенно нужно?.. Извините меня, но мне их так жалко!..» И растроганный Арцимович почти до утра рассказывал своему необычному посетителю о них и отвечал на его расспросы.

 Тот же В. А. Арцимович был во второй половине 50­х годов в Тобольске губернатором. При объезде губернии он остановился однажды в одном из селений в избе у бывшего ссыльнопоселенца, давно уже перешедшего в разряд водворенных и жившего с многочисленною семьею широко и зажиточно. Ког­да Арцимович, уезжая, сел уже в экипаж, вышедший его провожать хозяин, степенный старик с седою, окладистою бородой, одетый в синий кафтан тонкого сукна, вдруг упал на колени. Думая, что он хочет просить каких­либо льгот или полного помилования, губернатор потребовал, чтобы он встал и объяснил, в чем его просьба. «Никакой у меня просьбы, Ваше Превосходительство, нет, и я всем доволен, отвечал не поднимаясь старик, а только... и он заплакал от волнения, только скажите мне хоть Вы, ни от кого я узнать толком не могу, скажите: жив ли еще в Москве Федор Петрович?!»

 В жизни Гааза было происшествие, которое, обратившись потом в легенду, связывалось иногда с другими именами, и, между прочим, с именем покойного присяжного поверенного Доброхотова. Но в письме, полученном пишущим эти строки в 1897 году от Д. И. Рихтера, проведшего свое детство в Москве и посещавшего с отцом своим, лично знавшим Федора Петровича, могилу последнего на Введенских горах, удостоверяется, что это произошло именно с Гаазом. В морозную зимнюю ночь он должен был отправиться к бедняку больному. Не имев терпения дождаться своего старого и кропотливого кучера Егора и не встретив извозчика, он шел торопливо, когда был остановлен в глухом и темном переулке несколькими грабителями, взявшимися за его старую волчью шубу, надетую, по его обычаю, внакидку. Ссылаясь на холод и старость, Гааз просил оставить ему шубу, говоря, что он может простудиться и умереть, а у него на руках много больных, и притом бедных, которым нужна его помощь. Ответ грабителей и их дальнейшие внушительные угрозы понятны. «Если вам так плохо, что вы пошли на

Категория: № 07_43_2006 | Добавил: editor (2006-09-18)
Просмотров: 955

Сделать бесплатный сайт с uCoz